Я стоял на мосту и смотрел на мигающий маяк.
Капли дождя стекали по моему лицу и падали вниз в темно синюю воду подо мной.
Справа доносился сильный шум оттого что именно там, в руинах путанной автострады, находился самый большой скейтерский парк из тех что знала наша земля.
Мои ноги понесли меня влево, очень быстро, я побежал.
Я пытался скрыться от преследовавших меня визуальных образов.
Пробежав 3 километра я остановился, чтобы купить воды и сигарет.
Погода была очень синей и чистой. После длительного бега моя рубашка намокла, а джинсы прилипли к телу.
Сколько еще домов мне нужно будет пройти, прежде чем я не выберусь из этой старой узенькой улочки в центре Парижа?
Что это был за город такой?
Лица Прохожих светились спокойствием.
Я упал на лавочку и развернул еду.
Как только первая ложка попала мне в рот, я перенесся мысленно в спальню своей бабушки.
В квартире никого не было, не считая портета Высоцкого и любовных романов.
Однажды я встретил своего дядю и почувствовал, что с ним что-то не так.
Я рос очень агрессивным ребенком, я дрался, я бил своего дядю, даже когда он валялся в своей кровати, испытывая мучительную ломку.
Все мои друзья ждали меня в том баре на соседней улице, но я никак не мог до них добраться, потому что меня занимала каждая мелкая деталь каждого прохожего.
Я рассматривал фонарь, освещавший мой торс, и мне казалось, что я устроился под дивной пальмой, а шум машин передавал звуки моря.
Я встал.
Я знал, что все мои движения по сути однотипны и очень скучны для стороннего наблюдателя.
Я мечтал вытереть свое мокрое лицо, и представлял себе как я буду где-то утром.
Что я выпью и что я съем, когда мне надоест спать?

Около 23:00 я добрался, наконец, до бара.
Биллиардные столы занимали почти всё пространство.
Меня встретил приветливый и малообразованный маркёр, который на самом деле вовсе не являлся маркёром, ибо никогда в своей жизни не играл в биллиард.
По-видимому, ему нравилась его нерасторопная ночная работа.
Стол оказался свободным только один, и мои друзья меня не ждали.
Спустя полчаса после начала партии с самим собой, я понял, что мои друзья ждут меня в другом баре, да если честно, они меня вовсе и не ждут.
Главное я здесь и мне принесли нефильтрованный темный чай. Я загнал 5 шаров и на меня поглядывали ребята за соседним столиком.
Они хотели поиграть.
Я видел, как вздулась вена на шее одного из них, его очень сильно тянуло к моему столу, ведь он знал что получит, разбив треугольник.
Тут меня окатило водой с ног до головы, и я присел за столик.
Меня трясло, и из носа пошла кровь.
Ну вот, опять в туалет, нужно было остановить кровь.
Я попятился назад и зачем-то прихватил с собой кий.
В туалете я умылся и намочил волосы, кровь перестала.
Окно биллиардной было открыто, и я решил выскочить из этого места, чтобы, наконец, добраться до своей квартире в Западной части города.
Тот день был очень длинным, и мне нужно было с кем-то поговорить, но никого нигде не было и мне приходилось разговаривать с самим собой.
Я бежал по пустынной улице, и вокруг всё звенело и плясало.
Красные, синие огни, миллионы машин, страшные монументы.
Что интересно он думал, когда писал эту поэму? В каком углу он сидел, и кто его туда загнал?
От кого он хотел убежать, чтобы не утонуть в жарких водах поднимавшейся воды?

Я добрался до своей квартиры и открыл дверь.
Вошел в темный коридор и ужаснулся своему отражению.
Оказывается, кровь не остановилась, она продолжала стекать маленькой струйкой, а я-то принимал её за лавины дождя, трогавшего меня весь тот злополучный вечер.
Сняв ботинки, я подумал, что мог бы сегодня залезть в ту квартиру, где никто не живёт уже несколько месяцев.
Я мог бы позвать туда толпу случайных прохожих.
Но от этого внезапного видения меня начало мутить.
И, к сожалению, пища, вновь не переварившись, вышла из моего организма.
Однажды на упаковке козинак я прочитал «Этот продукт полезен для организма и огагизма».
Я подумал тогда 4 года назад, в каком приступе несусветного бреда смогла появиться столь экзотичная надпись.
Козинаки были очень дешевыми, так что люди, создававшие этот продукт преследовали удивительные цели. Когда 4 года спустя я забил в Википедии слово огагизм, оказалось что относительно этого чудесного явления нет ни одной словарной статьи, однако может быть я перепутал?
Возможно, вы имели в виду: Онанизм? Красный и синий.

Мне кажется, в ту ночь я проспал всю жизнь.
Наутро я сел в свой автомобиль и поехал к Колетт. 4 месяца назад Колетт украла Эксетерскую книгу, подаренную в 1072 году собору в Эксетере неким Леофриком, который по странному стечению обстоятельств был мужем Леди Годивы и епископом.
По всей видимости, он подарил этот кодекс несчастной церкви, выйдя прямо из могилы, ведь Лео умер в 1057 году.
В любом случае книга, лежала в сейфе в квартире Колетт, и её необходимо было продать в течение нескольких дней, так как мы собирались уехать из страны, билеты лежали в том же сейфе.
К тому же у нас заканчивались деньги от последнего отъема антикварного имущества у центральной библиотеки одного из северных городов Франции.
Колетт хотела купить себе пони. Вернее я хотел купить пони Колетт.

Бодлер. «К портрету Оноре Домье»:

Художник мудрый пред тобой,
Сатир пронзительных создатель.
Он учит каждого, читатель,
Смеяться над самим собой.

Его насмешка не проста.
Он с прозорливостью великой
Бичует Зло со всею кликой,
И в этом - сердца красота.

Он без гримас, он не смеется,
Как Мефистофель и Мельмот.
Их желчь огнем Алекто жжет,
А в нас лишь холод остается.

Их смех - он никому не впрок,
Он пуст, верней, бесчеловечен.
Его же смех лучист, сердечен,
И добр, и весел, и широк


Бодлер – Анселю от 18 февраля 1866г.: «Надо ли говорить вам, угадавшему в ней больше, чем другие, что в эту жестокую книгу я вложил все мое сердце, всю мою нежность, всю мою религию (пусть переодетую), всю мою ненависть, все мои неудачи»


Шарль Пьер Бодлер родился в Париже 21 апреля 1821 года.Он родился от от 27-летней матери и 72-летнего отца. По его собственному признанию, многие из предков его были идиотами или маньяками и все отличались «ужасными страстями». Второе замужество матери вызвало колоссальную ревность Бодлера.
«Вы прогнали меня,— скажет он родителям,— исторгли из того совершенного целого, в которое я был погружен, обрекли на существование в полном одиночестве. Что ж, отныне я обращу это существование против вас самих. Если в один прекрасный день вам захочется вновь привлечь меня к себе, вобрать в себя,— у вас ничего не выйдет: ведь отныне я обладаю сознанием своей самости — самости по отношению ко всем прочим людям, самости, направленной против них...».
Он не заканчивает пансион в Лионе, так как его выгоняют из-за какого-то инцидента. А школьным товарищам, уличным мальчишкам — всем, кто не дает ему проходу, он скажет «Я — другой, не такой, как вы все; вы властны причинить мне боль, властны над моей плотью, но вы не властны над моей "другостью"...». Он заканчивает один из парижских лицеев и становится бакалавром. С этого момента он начал вести рассеянную жизнь, вызывавшую у его родных большое беспокойство. Им, впрочем, известна была только внешняя сторона этой жизни: дружба с литературной богемой и женщинами двусмысленного общественного положения, беспорядочное времяпрепровождение, нежелание вступать в высший свет, знакомство с которым могло бы дать ему генеральское звание отчима, отсутствие каких-нибудь видимых плодов того труда, о котором он постоянно мечтал и говорил. То, что этот же период жизни, столь беспорядочной и неприличной на их взгляд, был для молодого поэта и периодом глубокой внутренней работы, серьезной подготовки к избранной деятельности, что для него не проходило даром знакомство с темными углами огромного города, с грязными предместьями, где копошится рабочий люд, и жалкими мансардами, где ютится низший сорт богемы, - об этом родители Бодлера не имели представления.
В 1841 году он получает гигантское наследство – 75000 франков – и начинает с безумной щедростью тратить деньги. В результате живет в нищете, поражая в тоже время всех своей оригинальностью и дендизмом. В революцию 1848 года он живет на баррикадах и быстро разочаровывается в ней . С конца 1840-х годов Бодлер начал также увлекаться сочинениями знаменитого американского писателя Эдгара По, усиленно переводя их на французский язык. Начиная с 1846 года, он переводил его вплоть до самой смерти. Поэтика мрака и ужаса, помноженная на тончайший лиризм, эстетика смерти и волшебная звукопись его стихотворений – вот, что видимо привлекало Бодлера в По. По представлялся Бодлеру «мрачным и блестящим одновременно». В статье «Эдгар По» Бодлер писал: «В недрах его творчества, где воздух разряжен, ум может испытать глубокую тоску, страх до слез, беспокойство души, живущей в большом и странном пространстве… Одиночество на лоне природы или беспокойная жизнь городская жизнь – все неизбежно нервно и фантастично… Герой По – человек со сверхъестественными способностями, человек с расшатанными нервами, пылкая, страждущая душа которого бросает вызов всем препятствиям». Бодлер видел свое отражение в поэтике Эдгара По; По описал тип человека, которым являлся Бодлер по своей сути. Отсюда их поэтическое родство. Другими учителями Бодлера были Сент-Бев, который научил Бодлера находить красоту в самом простом, грубом и обыденном (то, что отвергал романтизм) и Теофиль Готье.
Из статьи Гумилева «Поэзия Бодлера»: «Теофиль Готье… одарил Бодлера способностью самый неблагородный материал превращать в чистое золото поэзии, уменьем создавать фразы широкие, ясные полные сдержанной энергии, всем разнообразьем тона, богатством виденья».
Именно Теофилю Готье Бодлер посвятил свою главную книгу – «Цветы зла». «Цветы зла» издаются в 1857 году и вызывают колоссальный скандал: его обвиняют в безнравственности и порнографии.


Шесть стихотворений стихи запрещены к публикации как аморальные. Издателей «Цветов зла» оштрафовали. Бодлер начинает увлекаться наркотиками. В одном из писем 1859 года он говорит: "Я очень мрачен, мой друг, а опиума нет". В дневнике 1862 года читаем: "Я культивировал свою истерию с наслаждением и ужасом". А в письме, относящемся к 1865 году (за два года до смерти), он уже прямо сознается: "...лечивший меня доктор не знал про то, что некогда я долго употреблял опиум". Он скучает, томится и хандрит. У него почти нет друзей. Жизнь ему в тягость. Финансовое положение на грани катастрофы. Ему хочется навсегда уйти из жизни: еще в 1845 году он предринял попытку самоубийства. Под конец жизни эта идея становится более настойчивой: «Куда угодно! Куда угодно! Лишь бы прочь из этого мира» («Стихотворения в прозе»: Anywhere out of the world»).
В сентябре 1860 г. Бодлер пишет Пуле-Маласси:» Если Вам случится повстречать человека, обретшего свободу уже в 17 лет, обладающего непомерной тягой к удовольствиям и так и не обзаведшегося семьей,— человека, который вступил в литературную жизнь, обремененный 30-тысячным долгом и по прошествии 20 лет увеличивший эту сумму всего лишь на 10 тысяч франков, при этом вовсе не чувствуя себя изнуренным, то, прошу Вас, познакомьте меня с ним, и я буду иметь удовольствие поприветствовать равного себе». В начале 1862 г., в полный голос заговорила болезнь - следствие сифилиса, полученного в молодости, злоупотребления наркотиками, а позднее и алкоголем. Бодлера мучают постоянные головокружения, жар, бессонница, физические и психические кризы, ему кажется, что мозг его размягчается и что он на пороге слабоумия. Он уже почти не в состоянии писать и, потеряв былой лоск, одетый едва ли не в тряпье, целыми вечерами отчужденно бродит среди нарядных парижских толп или угрюмо сидит в углу летнего кафе, глядя на веселых прохожих, которые представляются ему мертвецами. Между ним и жизнью все растет и растет стена, но он не хочет с этим смириться. С 1864 года он живет в Бельгии – одинокий, испытывающий частые припадки мучительной нервной болезни, завершившейся параличом и потерей памяти. Мать перевозит его в Париж, где он и умирает 1 сентября 1867 года.
Из работы Жана Поль Сартра «Бодлер»:
« Распутник, он, однако, раз и навсегда усвоил самую что ни на есть расхожую и суровую мораль, изысканный денди,— якшался с ничтожнейшими проститутками, тяга ко всему болезненному удерживала его возле тощего тела Лушетты, а страсть к этой «ужасной еврейке» словно предвосхищала будущее чувство к Жанне Дюваль; этот нелюдим панически боялся одиночества, не выходил из дому без провожатых, грезил о домашнем очаге и семейной жизни; глашатай активности, сам он, страдал абулией и был совершенно не способен к усидчивому труду; раздавая направо и налево «приглашения к путешествию», призывая к странничеству, предаваясь мечтам о неведомых странах, он в течение полугода не мог решиться на поездку в Онфлер, а единственное путешествие, которое ему довелось совершить, показалось ему нескончаемой пыткой».

Эти особенности личности определили особенности его поэзии: расколотость, мечта о чем-то чистом, благодостойном, вспышки мрака и зла, извращенная чувствительность, исследование психики кошмара и ужаса.
Его поэтический экзотизм, стремление к наркотикам, эротизм, крайний субъективизм, неограниченное поэтическое, порой болезненное воображение, культ тончайших переживаний и галлюцинирующих видений вылились в его поэтичекую философию – учение о соответствиях:

Природа - строгий храм, где строй живых колонн
Порой чуть внятный звук украдкою уронит;
Лесами символов бредет, в их чащах тонет
Смущенный человек, их взглядом умилен.

Как эхо отзвуков в один аккорд неясный,
Где все едино, свет и ночи темнота,
Благоухания и звуки и цвета
В ней сочетаются в гармонии согласной.

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,
Как тело детское, высокий звук гобоя;
И есть торжественный, развратный аромат -

Слиянье ладана и амбры и бензоя:
В нем бесконечное доступно вдруг для нас,
В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!
Главное в учении о соответствии – это родство звуков, цветов, запахов между собой. Аромат может быть торжественным и развратным одновременно. Все друг другу подобно. В мире Бодлера слова «аромат», «мысль», «мечта» и «тайна» у Бодлера являются синонимами:
Иль где-нибудь в углу, средь рухляди чердачной
В слежавшейся пыли находим мы невзрачный
Флакон из-под духов; он тускл, и пуст, и сух,
Но память в нем жива, жив отлетевший дух.
Минувшие мечты, восторги и обиды,
Мечты увядшие — слепые хризалиды...
(«Цветы Зла»: Флакон).
(Пер. А. Эфрон.)
Дурманящий ларец с секретными ключами,
Где ароматы, вина и ликер...
(«Цветы Зла»: Прекрасный корабль).
(Пер. Е. Крепковой.)
Томительный, как сожаленье…
Как тайна, сладкий, аромат
(«Цветы Зла»: Неудача).
(Пер. Эллиса.)
Мечты, восторги, обиды, духи, томление, воспоминания - все это лес символов, в котором бродит сознание лирического героя. Бодлер – поэт осязания и обоняния. Мир «Цветов зла» - это, с одной стороны, развратный, гниющий, умирающий мир дневного Парижа, которому чужда поэзия. Это мир, в котором «продается» «больная» муза, мир, полный предчувствий и сумерек, бездна, полна ужаса и боли, населенный «вампирами», «веселыми мертвецами», «змеями», «проститутками» и «убийцами». Это мир проклятого, отвергнутого поэта.

Картина Армана Рассенфосса "Бодлер и его муза"
Этот мир противоположен Миру небесному, поэтическому- миру красоты (см. «Гимн красоте», «Красота»). Эти два мира, два полюса соединены в единое, амбивалентное оксюморонное, катастрофическое и спасающее, губящее и возрождающее одновременно бытие. Стихотворении «Похороны отверженного поэта» Бодлер пишет:
Когда в давящей тьме ночей,
Христа заветы исполняя,
Твой прах под грудою камней
Зароет в грязь душа святая,

Лишь хор стыдливых звезд сомкнет
Отягощенные ресницы -
Паук тенета развернет
Среди щелей твои гробницы,

Клубок змеенышей родить
Вползет змея, волк будет выть
Над головою нечестивой;

Твой гроб cберет ночных воров
И рой колдуний похотливый
С толпой развратных стариков
Художественное пространство этого стихотворения – это с одной стороны «давящая тьма ночей», полная пауков и змей, воров и «нечестивых волков», это - «грязь», «гробница», смерть,»рой колдуний», «похоть», «разврат»; с другой – пространство «заветов Христа», Звезд», «святой души поэта». Двуполюсность мироощущения Бодлера неоднократно фиксировалась им самим: "В любом человеке, в любую минуту уживаются два одновременных порыва - один к Богу, другой к Сатане. Обращение к Богу, или духовное начало, есть желание возвыситься, ступень за ступенью; обращение же к Сатане, или животное начало, - это блаженство нисхождения". Эта двуполюсность определяет, помимо прочего, и саму композицию "Цветов Зла", в первую очередь их основной части, которая называется "Сплин и идеал" и которая открывается тремя стихотворениями ("Благословение", "Альбатрос", "Воспарение"), где утверждается божественная природа человека, с наибольшей полнотой воплощенная в фигуре поэта, чей "трепетный дух" бежит от "земной болезнетворной гнили", дабы взмыть "ввысь" - в "сияющую даль", в "надзвездные таинственные сферы". Все дело, однако, в том, что Бодлер даже не пытается удержаться на этой высоте: от первой части "Сплина и идеала" к заключительной (все четыре "Сплина", "Наваждение", "Жажда небытия", "Алхимия страдания", "Ужасное соответствие", "Гэаутонтиморуменос", "Неотвратимое", "Часы") ведет ясно выраженная нисходящая линия. Если, к примеру, в стихотворении "Человек и море" утверждается симпатическое сродство между непроницаемой водной стихией и таинственной сокрытостью человеческого духа, то в сонете "Наваждение" это сродство отмечено уже не печатью любви, но печатью ненависти: "Будь проклят, Океан! Твой бунт, твои восстанья / Мой дух в себе обрел! И горький смех людей, / Поруганных людей, смех боли и рыданья / В безмерном слышится мне хохоте морей" (Пер. Л. Остроумова); если в "Воспарении" свободный дух "весело ныряет" в "безмерные глубины" мироздания или парит в "чистом эфире", то в "Жажде небытия" он добровольно устремляется в бездну ("Лавина, унеси меня скорей с собою!" - Пер. В. Шора); если, наконец, в "Соответствиях" природа уподобляется чудесному "храму", где тихонько перекликаются запахи, звуки и цвета, придавая мирозданию загадочно-манящий и вместе с тем немного пугающий смысл, то в "Ужасном соответствии" "согласие" между "грезами" человека и природными стихиями приобретает сугубо инфернальный характер: "Пускай, как траурные дроги, / Они влекутся в тот же ад, / В котором я погибнуть рад" (Пер. П. Антокольского). Силовая линия, проходящая сквозь "Цветы Зла", ведет не от "сплина" к "идеалу", а, наоборот, от "идеала" к "сплину", от Бога - к Сатане. Косиков в статье «Шарль Бодлер пишет: «Для Бодлера это движение от Бога к Сатане принципиально обратимо. С его точки зрения, Сатане отнюдь не принадлежит последнее слово. Но вместе с тем оно не принадлежит и Богу. Вся суть именно в том, что в мире, который создал для себя Бодлер, такого - последнего - слова попросту не существует. Однажды он сформулировал свою жизненную дилемму: "Или стать христианином... или пустить себе пулю в лоб". Как мы могли убедиться, он не сделал ни того, ни другого, и причина, конечно, не столько в его слабоволии, сколько в стремлении сохранить и даже узаконить его: осудить и в то же время признать его право на существование. В этой двойственности весь Бодлер, в ней - ключ к его мироощущению и к его логике, которая подталкивает не к преодолению зла и не к тому, чтобы, махнув на все рукой, безвольно отдаться его стихии, но к тому, чтобы странным, на первый взгляд, образом установить тождество между злом и добром. В самом деле, если для христианского сознания зло онтологически представляет собой "умаление", "порчу" или "недостаток" добра (подобно тому как темнота есть недостаток света), то для Бодлера, скорее, оно оказывается специфической формой добра. Когда Бодлер заявляет, что Сатана - это "приемный отец" человечества, которое безжалостный Бог изгнал из земного рая, он вкладывает в эти слова сокровенный и чрезвычайно важный для него смысл».


Гойя «Сон разума рождает чудовищ»
То было только раз, моей руки несмело
Коснулись вы, как в полусне
(Воспоминание в душе не потускнело,
Оно лежит на самом дне.)

Тогда был поздний час. На чистом небосклоне
Луна сверкала, как литье,
На дремлющий Париж, на крыши колоколен
Рассыпав золото свое.

Казалось, город весь - дома и мостовые, -
Был мертв. И люди все ушли.
Лишь кошки робкие, как будто часовые,
Дозор на улицах несли.

Вдруг близость странная возникла между нами,
Как лютик тонкий расцвела,
И вы, чьей красотой, чьей юностью, плечами
Так восхищались зеркала,

Вы - светлый зов трубы, победно разносящий
В лучах зари рожденье дня,
Вдруг нотой жалобной, нелепой, холодящей
Обескуражили меня.

Та нота вырвалась, как из клетей подвала
Вдруг вырывается урод,
Которого семья хранила и скрывала,
Боясь людей, за годом год.

О бедный ангел мой, та нота горько пела:
"Все на земле обман и ложь!
И в задушевности, подделанной умело,
Один расчет ты узнаешь.

На сцене выступать, красиво улыбаться -
Тяжелый и банальный труд.
А жизнь безжалостна... С утра уже толпятся
Ростовщики - проценты ждут.

И нет совсем любви! Есть звук красивый, слово!
Есть бессердечия гранит!
Мы - каждый за себя! Нет ничего святого!
Продажен мир, юдоль обид!"

Смогу ли я забыть то страшное признанье,
Всю эту исповедь души,
Огромную луну, и двух теней дрожанье,

Рисунок Бодлера

Бодлер. «К портрету Оноре Домье»:

Художник мудрый пред тобой,
Сатир пронзительных создатель.
Он учит каждого, читатель,
Смеяться над самим собой.

Его насмешка не проста.
Он с прозорливостью великой
Бичует Зло со всею кликой,
И в этом - сердца красота.

Он без гримас, он не смеется,
Как Мефистофель и Мельмот.
Их желчь огнем Алекто жжет,
А в нас лишь холод остается.

Их смех - он никому не впрок,
Он пуст, верней, бесчеловечен.
Его же смех лучист, сердечен,
И добр, и весел, и широк


Бодлер – Анселю от 18 февраля 1866г.: «Надо ли говорить вам, угадавшему в ней больше, чем другие, что в эту жестокую книгу я вложил все мое сердце, всю мою нежность, всю мою религию (пусть переодетую), всю мою ненависть, все мои неудачи»


Шарль Пьер Бодлер родился в Париже 21 апреля 1821 года.Он родился от от 27-летней матери и 72-летнего отца. По его собственному признанию, многие из предков его были идиотами или маньяками и все отличались «ужасными страстями». Второе замужество матери вызвало колоссальную ревность Бодлера.
«Вы прогнали меня,— скажет он родителям,— исторгли из того совершенного целого, в которое я был погружен, обрекли на существование в полном одиночестве. Что ж, отныне я обращу это существование против вас самих. Если в один прекрасный день вам захочется вновь привлечь меня к себе, вобрать в себя,— у вас ничего не выйдет: ведь отныне я обладаю сознанием своей самости — самости по отношению ко всем прочим людям, самости, направленной против них...».
Он не заканчивает пансион в Лионе, так как его выгоняют из-за какого-то инцидента. А школьным товарищам, уличным мальчишкам — всем, кто не дает ему проходу, он скажет «Я — другой, не такой, как вы все; вы властны причинить мне боль, властны над моей плотью, но вы не властны над моей "другостью"...». Он заканчивает один из парижских лицеев и становится бакалавром. С этого момента он начал вести рассеянную жизнь, вызывавшую у его родных большое беспокойство. Им, впрочем, известна была только внешняя сторона этой жизни: дружба с литературной богемой и женщинами двусмысленного общественного положения, беспорядочное времяпрепровождение, нежелание вступать в высший свет, знакомство с которым могло бы дать ему генеральское звание отчима, отсутствие каких-нибудь видимых плодов того труда, о котором он постоянно мечтал и говорил. То, что этот же период жизни, столь беспорядочной и неприличной на их взгляд, был для молодого поэта и периодом глубокой внутренней работы, серьезной подготовки к избранной деятельности, что для него не проходило даром знакомство с темными углами огромного города, с грязными предместьями, где копошится рабочий люд, и жалкими мансардами, где ютится низший сорт богемы, - об этом родители Бодлера не имели представления.
В 1841 году он получает гигантское наследство – 75000 франков – и начинает с безумной щедростью тратить деньги. В результате живет в нищете, поражая в тоже время всех своей оригинальностью и дендизмом. В революцию 1848 года он живет на баррикадах и быстро разочаровывается в ней . С конца 1840-х годов Бодлер начал также увлекаться сочинениями знаменитого американского писателя Эдгара По, усиленно переводя их на французский язык. Начиная с 1846 года, он переводил его вплоть до самой смерти. Поэтика мрака и ужаса, помноженная на тончайший лиризм, эстетика смерти и волшебная звукопись его стихотворений – вот, что видимо привлекало Бодлера в По. По представлялся Бодлеру «мрачным и блестящим одновременно». В статье «Эдгар По» Бодлер писал: «В недрах его творчества, где воздух разряжен, ум может испытать глубокую тоску, страх до слез, беспокойство души, живущей в большом и странном пространстве… Одиночество на лоне природы или беспокойная жизнь городская жизнь – все неизбежно нервно и фантастично… Герой По – человек со сверхъестественными способностями, человек с расшатанными нервами, пылкая, страждущая душа которого бросает вызов всем препятствиям». Бодлер видел свое отражение в поэтике Эдгара По; По описал тип человека, которым являлся Бодлер по своей сути. Отсюда их поэтическое родство. Другими учителями Бодлера были Сент-Бев, который научил Бодлера находить красоту в самом простом, грубом и обыденном (то, что отвергал романтизм) и Теофиль Готье.
Из статьи Гумилева «Поэзия Бодлера»: «Теофиль Готье… одарил Бодлера способностью самый неблагородный материал превращать в чистое золото поэзии, уменьем создавать фразы широкие, ясные полные сдержанной энергии, всем разнообразьем тона, богатством виденья».
Именно Теофилю Готье Бодлер посвятил свою главную книгу – «Цветы зла». «Цветы зла» издаются в 1857 году и вызывают колоссальный скандал: его обвиняют в безнравственности и порнографии.


Шесть стихотворений стихи запрещены к публикации как аморальные. Издателей «Цветов зла» оштрафовали. Бодлер начинает увлекаться наркотиками. В одном из писем 1859 года он говорит: "Я очень мрачен, мой друг, а опиума нет". В дневнике 1862 года читаем: "Я культивировал свою истерию с наслаждением и ужасом". А в письме, относящемся к 1865 году (за два года до смерти), он уже прямо сознается: "...лечивший меня доктор не знал про то, что некогда я долго употреблял опиум". Он скучает, томится и хандрит. У него почти нет друзей. Жизнь ему в тягость. Финансовое положение на грани катастрофы. Ему хочется навсегда уйти из жизни: еще в 1845 году он предринял попытку самоубийства. Под конец жизни эта идея становится более настойчивой: «Куда угодно! Куда угодно! Лишь бы прочь из этого мира» («Стихотворения в прозе»: Anywhere out of the world»).
В сентябре 1860 г. Бодлер пишет Пуле-Маласси:» Если Вам случится повстречать человека, обретшего свободу уже в 17 лет, обладающего непомерной тягой к удовольствиям и так и не обзаведшегося семьей,— человека, который вступил в литературную жизнь, обремененный 30-тысячным долгом и по прошествии 20 лет увеличивший эту сумму всего лишь на 10 тысяч франков, при этом вовсе не чувствуя себя изнуренным, то, прошу Вас, познакомьте меня с ним, и я буду иметь удовольствие поприветствовать равного себе». В начале 1862 г., в полный голос заговорила болезнь - следствие сифилиса, полученного в молодости, злоупотребления наркотиками, а позднее и алкоголем. Бодлера мучают постоянные головокружения, жар, бессонница, физические и психические кризы, ему кажется, что мозг его размягчается и что он на пороге слабоумия. Он уже почти не в состоянии писать и, потеряв былой лоск, одетый едва ли не в тряпье, целыми вечерами отчужденно бродит среди нарядных парижских толп или угрюмо сидит в углу летнего кафе, глядя на веселых прохожих, которые представляются ему мертвецами. Между ним и жизнью все растет и растет стена, но он не хочет с этим смириться. С 1864 года он живет в Бельгии – одинокий, испытывающий частые припадки мучительной нервной болезни, завершившейся параличом и потерей памяти. Мать перевозит его в Париж, где он и умирает 1 сентября 1867 года.
Из работы Жана Поль Сартра «Бодлер»:
« Распутник, он, однако, раз и навсегда усвоил самую что ни на есть расхожую и суровую мораль, изысканный денди,— якшался с ничтожнейшими проститутками, тяга ко всему болезненному удерживала его возле тощего тела Лушетты, а страсть к этой «ужасной еврейке» словно предвосхищала будущее чувство к Жанне Дюваль; этот нелюдим панически боялся одиночества, не выходил из дому без провожатых, грезил о домашнем очаге и семейной жизни; глашатай активности, сам он, страдал абулией и был совершенно не способен к усидчивому труду; раздавая направо и налево «приглашения к путешествию», призывая к странничеству, предаваясь мечтам о неведомых странах, он в течение полугода не мог решиться на поездку в Онфлер, а единственное путешествие, которое ему довелось совершить, показалось ему нескончаемой пыткой».

Эти особенности личности определили особенности его поэзии: расколотость, мечта о чем-то чистом, благодостойном, вспышки мрака и зла, извращенная чувствительность, исследование психики кошмара и ужаса.
Его поэтический экзотизм, стремление к наркотикам, эротизм, крайний субъективизм, неограниченное поэтическое, порой болезненное воображение, культ тончайших переживаний и галлюцинирующих видений вылились в его поэтичекую философию – учение о соответствиях:

Природа - строгий храм, где строй живых колонн
Порой чуть внятный звук украдкою уронит;
Лесами символов бредет, в их чащах тонет
Смущенный человек, их взглядом умилен.

Как эхо отзвуков в один аккорд неясный,
Где все едино, свет и ночи темнота,
Благоухания и звуки и цвета
В ней сочетаются в гармонии согласной.

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,
Как тело детское, высокий звук гобоя;
И есть торжественный, развратный аромат -

Слиянье ладана и амбры и бензоя:
В нем бесконечное доступно вдруг для нас,
В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!
Главное в учении о соответствии – это родство звуков, цветов, запахов между собой. Аромат может быть торжественным и развратным одновременно. Все друг другу подобно. В мире Бодлера слова «аромат», «мысль», «мечта» и «тайна» у Бодлера являются синонимами:
Иль где-нибудь в углу, средь рухляди чердачной
В слежавшейся пыли находим мы невзрачный
Флакон из-под духов; он тускл, и пуст, и сух,
Но память в нем жива, жив отлетевший дух.
Минувшие мечты, восторги и обиды,
Мечты увядшие — слепые хризалиды...
(«Цветы Зла»: Флакон).
(Пер. А. Эфрон.)
Дурманящий ларец с секретными ключами,
Где ароматы, вина и ликер...
(«Цветы Зла»: Прекрасный корабль).
(Пер. Е. Крепковой.)
Томительный, как сожаленье…
Как тайна, сладкий, аромат
(«Цветы Зла»: Неудача).
(Пер. Эллиса.)
Мечты, восторги, обиды, духи, томление, воспоминания - все это лес символов, в котором бродит сознание лирического героя. Бодлер – поэт осязания и обоняния. Мир «Цветов зла» - это, с одной стороны, развратный, гниющий, умирающий мир дневного Парижа, которому чужда поэзия. Это мир, в котором «продается» «больная» муза, мир, полный предчувствий и сумерек, бездна, полна ужаса и боли, населенный «вампирами», «веселыми мертвецами», «змеями», «проститутками» и «убийцами». Это мир проклятого, отвергнутого поэта.
•
Картина Армана Рассенфосса "Бодлер и его муза"
Этот мир противоположен Миру небесному, поэтическому- миру красоты (см. «Гимн красоте», «Красота»). Эти два мира, два полюса соединены в единое, амбивалентное оксюморонное, катастрофическое и спасающее, губящее и возрождающее одновременно бытие. Стихотворении «Похороны отверженного поэта» Бодлер пишет:
Когда в давящей тьме ночей,
Христа заветы исполняя,
Твой прах под грудою камней
Зароет в грязь душа святая,

Лишь хор стыдливых звезд сомкнет
Отягощенные ресницы -
Паук тенета развернет
Среди щелей твои гробницы,

Клубок змеенышей родить
Вползет змея, волк будет выть
Над головою нечестивой;

Твой гроб cберет ночных воров
И рой колдуний похотливый
С толпой развратных стариков
Художественное пространство этого стихотворения – это с одной стороны «давящая тьма ночей», полная пауков и змей, воров и «нечестивых волков», это - «грязь», «гробница», смерть,»рой колдуний», «похоть», «разврат»; с другой – пространство «заветов Христа», Звезд», «святой души поэта». Двуполюсность мироощущения Бодлера неоднократно фиксировалась им самим: "В любом человеке, в любую минуту уживаются два одновременных порыва - один к Богу, другой к Сатане. Обращение к Богу, или духовное начало, есть желание возвыситься, ступень за ступенью; обращение же к Сатане, или животное начало, - это блаженство нисхождения". Эта двуполюсность определяет, помимо прочего, и саму композицию "Цветов Зла", в первую очередь их основной части, которая называется "Сплин и идеал" и которая открывается тремя стихотворениями ("Благословение", "Альбатрос", "Воспарение"), где утверждается божественная природа человека, с наибольшей полнотой воплощенная в фигуре поэта, чей "трепетный дух" бежит от "земной болезнетворной гнили", дабы взмыть "ввысь" - в "сияющую даль", в "надзвездные таинственные сферы". Все дело, однако, в том, что Бодлер даже не пытается удержаться на этой высоте: от первой части "Сплина и идеала" к заключительной (все четыре "Сплина", "Наваждение", "Жажда небытия", "Алхимия страдания", "Ужасное соответствие", "Гэаутонтиморуменос", "Неотвратимое", "Часы") ведет ясно выраженная нисходящая линия. Если, к примеру, в стихотворении "Человек и море" утверждается симпатическое сродство между непроницаемой водной стихией и таинственной сокрытостью человеческого духа, то в сонете "Наваждение" это сродство отмечено уже не печатью любви, но печатью ненависти: "Будь проклят, Океан! Твой бунт, твои восстанья / Мой дух в себе обрел! И горький смех людей, / Поруганных людей, смех боли и рыданья / В безмерном слышится мне хохоте морей" (Пер. Л. Остроумова); если в "Воспарении" свободный дух "весело ныряет" в "безмерные глубины" мироздания или парит в "чистом эфире", то в "Жажде небытия" он добровольно устремляется в бездну ("Лавина, унеси меня скорей с собою!" - Пер. В. Шора); если, наконец, в "Соответствиях" природа уподобляется чудесному "храму", где тихонько перекликаются запахи, звуки и цвета, придавая мирозданию загадочно-манящий и вместе с тем немного пугающий смысл, то в "Ужасном соответствии" "согласие" между "грезами" человека и природными стихиями приобретает сугубо инфернальный характер: "Пускай, как траурные дроги, / Они влекутся в тот же ад, / В котором я погибнуть рад" (Пер. П. Антокольского). Силовая линия, проходящая сквозь "Цветы Зла", ведет не от "сплина" к "идеалу", а, наоборот, от "идеала" к "сплину", от Бога - к Сатане. Косиков в статье «Шарль Бодлер пишет: «Для Бодлера это движение от Бога к Сатане принципиально обратимо. С его точки зрения, Сатане отнюдь не принадлежит последнее слово. Но вместе с тем оно не принадлежит и Богу. Вся суть именно в том, что в мире, который создал для себя Бодлер, такого - последнего - слова попросту не существует. Однажды он сформулировал свою жизненную дилемму: "Или стать христианином... или пустить себе пулю в лоб". Как мы могли убедиться, он не сделал ни того, ни другого, и причина, конечно, не столько в его слабоволии, сколько в стремлении сохранить и даже узаконить его: осудить и в то же время признать его право на существование. В этой двойственности весь Бодлер, в ней - ключ к его мироощущению и к его логике, которая подталкивает не к преодолению зла и не к тому, чтобы, махнув на все рукой, безвольно отдаться его стихии, но к тому, чтобы странным, на первый взгляд, образом установить тождество между злом и добром. В самом деле, если для христианского сознания зло онтологически представляет собой "умаление", "порчу" или "недостаток" добра (подобно тому как темнота есть недостаток света), то для Бодлера, скорее, оно оказывается специфической формой добра. Когда Бодлер заявляет, что Сатана - это "приемный отец" человечества, которое безжалостный Бог изгнал из земного рая, он вкладывает в эти слова сокровенный и чрезвычайно важный для него смысл».


Гойя «Сон разума рождает чудовищ»
То было только раз, моей руки несмело
Коснулись вы, как в полусне
(Воспоминание в душе не потускнело,
Оно лежит на самом дне.)

Тогда был поздний час. На чистом небосклоне
Луна сверкала, как литье,
На дремлющий Париж, на крыши колоколен
Рассыпав золото свое.

Казалось, город весь - дома и мостовые, -
Был мертв. И люди все ушли.
Лишь кошки робкие, как будто часовые,
Дозор на улицах несли.

Вдруг близость странная возникла между нами,
Как лютик тонкий расцвела,
И вы, чьей красотой, чьей юностью, плечами
Так восхищались зеркала,

Вы - светлый зов трубы, победно разносящий
В лучах зари рожденье дня,
Вдруг нотой жалобной, нелепой, холодящей
Обескуражили меня.

Та нота вырвалась, как из клетей подвала
Вдруг вырывается урод,
Которого семья хранила и скрывала,
Боясь людей, за годом год.

О бедный ангел мой, та нота горько пела:
"Все на земле обман и ложь!
И в задушевности, подделанной умело,
Один расчет ты узнаешь.

На сцене выступать, красиво улыбаться -
Тяжелый и банальный труд.
А жизнь безжалостна... С утра уже толпятся
Ростовщики - проценты ждут.

И нет совсем любви! Есть звук красивый, слово!
Есть бессердечия гранит!
Мы - каждый за себя! Нет ничего святого!
Продажен мир, юдоль обид!"

Смогу ли я забыть то страшное признанье,
Всю эту исповедь души,
Огромную луну, и двух теней дрожанье,

Рисунок Бодлера

 

   

Бодлер. «К портрету Оноре Домье»:

Художник мудрый пред тобой,

Сатир пронзительных создатель.

Он учит каждого, читатель,

Смеяться над самим собой.

Его насмешка не проста.

Он с прозорливостью великой

Бичует Зло со всею кликой,

И в этом - сердца красота.

Он без гримас, он не смеется,

Как Мефистофель и Мельмот.

Их желчь огнем Алекто жжет,

А в нас лишь холод остается.

Их смех - он никому не впрок,

Он пуст, верней, бесчеловечен.

Его же смех лучист, сердечен,

И добр, и весел, и широк

 

 

Бодлер – Анселю от 18 февраля 1866г.: «Надо ли говорить вам, угадавшему в ней больше, чем другие, что в эту жестокую книгу я вложил все мое сердце, всю мою нежность, всю мою религию (пусть переодетую), всю мою ненависть, все мои неудачи»

 

 

Шарль Пьер Бодлер  родился  в  Париже  21  апреля  1821  года.Он родился от от 27-летней матери и 72-летнего отца.   По  его собственному признанию, многие из  предков его были идиотами или маньяками  и все отличались «ужасными  страстями».  Второе замужество  матери вызвало колоссальную ревность Бодлера.

 «Вы прогнали меня,— скажет он родителям,— исторгли из того совершенного целого, в которое я был погружен, обрекли на существование в полном одиночестве. Что ж, отныне я обращу это существование против вас самих. Если в один прекрасный день вам захочется вновь привлечь меня к себе, вобрать в себя,— у вас ничего не выйдет: ведь отныне я обладаю сознанием своей самости — самости по отношению ко всем прочим людям, самости, направленной против них...».

Он не заканчивает пансион в Лионе, так как его выгоняют из-за какого-то инцидента. А школьным товарищам, уличным мальчишкам — всем, кто не дает ему проходу, он скажет «Я — другой, не такой, как вы все; вы властны причинить мне боль, властны над моей плотью, но вы не властны над моей "другостью"...». Он заканчивает один из парижских лицеев и становится бакалавром. С этого момента он начал  вести  рассеянную  жизнь,  вызывавшую  у  его родных большое беспокойство.  Им,  впрочем,  известна  была  только  внешняя сторона этой жизни: дружба с литературной богемой и женщинами двусмысленного общественного  положения, беспорядочное   времяпрепровождение,   нежелание вступать в высший свет, знакомство с которым могло бы дать ему генеральское звание отчима, отсутствие каких-нибудь видимых плодов того труда, о  котором он постоянно  мечтал  и  говорил.  То,  что  этот  же  период  жизни,  столь беспорядочной и неприличной на их взгляд, был для молодого поэта и  периодом глубокой внутренней работы, серьезной подготовки к  избранной  деятельности, что для него не  проходило  даром  знакомство  с  темными  углами  огромного города, с грязными  предместьями,  где  копошится  рабочий  люд,  и  жалкими мансардами, где ютится низший сорт богемы, - об  этом  родители  Бодлера  не имели представления.

 В 1841 году он получает гигантское наследство – 75000 франков – и начинает с безумной щедростью тратить деньги. В результате живет в нищете, поражая в тоже время всех своей оригинальностью и  дендизмом. В революцию 1848 года он  живет на баррикадах и быстро разочаровывается в ней . С  конца  1840-х  годов  Бодлер  начал  также  увлекаться   сочинениями знаменитого американского  писателя  Эдгара  По,  усиленно  переводя  их  на французский  язык. Начиная с 1846 года, он переводил его вплоть до самой смерти. Поэтика мрака и ужаса, помноженная на тончайший лиризм, эстетика смерти и волшебная звукопись его стихотворений – вот, что видимо привлекало Бодлера в По. По представлялся Бодлеру «мрачным и блестящим одновременно». В статье «Эдгар По» Бодлер писал: «В недрах его творчества, где воздух разряжен, ум может испытать глубокую тоску, страх до слез, беспокойство души, живущей в большом и странном пространстве… Одиночество на лоне природы или беспокойная жизнь городская жизнь – все неизбежно нервно и фантастично… Герой По – человек со сверхъестественными способностями, человек с расшатанными нервами, пылкая, страждущая душа которого бросает вызов всем препятствиям». Бодлер видел свое отражение в поэтике Эдгара По; По описал тип человека, которым являлся Бодлер по своей сути. Отсюда их поэтическое родство. Другими учителями Бодлера были Сент-Бев, который научил Бодлера находить красоту в самом простом, грубом и обыденном (то, что отвергал романтизм) и Теофиль Готье.

Из статьи Гумилева «Поэзия Бодлера»: «Теофиль Готье… одарил Бодлера способностью самый неблагородный материал превращать в чистое золото поэзии, уменьем создавать фразы широкие, ясные полные сдержанной энергии, всем разнообразьем тона, богатством виденья».

Именно  Теофилю Готье Бодлер посвятил свою главную книгу  – «Цветы зла». «Цветы зла» издаются в 1857 году и вызывают колоссальный скандал: его обвиняют в безнравственности и порнографии.

 

 

Шесть стихотворений  стихи запрещены к публикации как аморальные. Издателей «Цветов зла» оштрафовали. Бодлер начинает увлекаться наркотиками. В одном из писем 1859 года он  говорит:  "Я очень мрачен, мой друг, а опиума нет".  В  дневнике  1862  года  читаем:  "Я культивировал свою истерию с  наслаждением и ужасом". А в письме, относящемся к 1865 году (за два года до смерти), он  уже  прямо  сознается:  "...лечивший меня доктор не знал про то, что некогда я долго употреблял опиум". Он скучает, томится и хандрит. У него почти нет друзей. Жизнь ему в тягость. Финансовое положение на грани катастрофы. Ему хочется навсегда уйти из жизни: еще в 1845 году он предринял попытку самоубийства. Под конец жизни эта идея становится более настойчивой: «Куда угодно! Куда угодно! Лишь бы прочь из этого мира» («Стихотворения в прозе»: Anywhere out of the world»).

В сентябре 1860 г. Бодлер пишет Пуле-Маласси:» Если Вам случится повстречать человека, обретшего свободу уже в 17 лет, обладающего непомерной тягой к удовольствиям и так и не обзаведшегося семьей,— человека, который вступил в литературную жизнь, обремененный 30-тысячным долгом и по прошествии 20 лет увеличивший эту сумму всего лишь на 10 тысяч франков, при этом вовсе не чувствуя себя изнуренным, то, прошу Вас, познакомьте меня с ним, и я буду иметь удовольствие поприветствовать равного себе».  В начале 1862 г., в полный голос заговорила болезнь - следствие сифилиса, полученного в молодости, злоупотребления наркотиками, а позднее и алкоголем. Бодлера мучают постоянные головокружения, жар, бессонница, физические и психические кризы, ему кажется, что мозг его размягчается и что он на пороге слабоумия. Он уже почти не в состоянии писать и, потеряв былой лоск, одетый едва ли не в тряпье, целыми вечерами отчужденно бродит среди нарядных парижских толп или угрюмо сидит в углу летнего кафе, глядя на веселых прохожих, которые представляются ему мертвецами. Между ним и жизнью все растет и растет стена, но он не хочет с этим смириться. С 1864 года он живет в Бельгии – одинокий, испытывающий частые припадки мучительной нервной болезни, завершившейся параличом и потерей памяти. Мать перевозит его в Париж, где он и умирает 1 сентября 1867 года.

Из работы Жана Поль Сартра «Бодлер»:

 « Распутник, он, однако, раз и навсегда усвоил самую что ни на есть расхожую и суровую мораль, изысканный денди,— якшался с ничтожнейшими проститутками, тяга ко всему болезненному удерживала его возле тощего тела Лушетты, а страсть к этой «ужасной еврейке» словно предвосхищала будущее чувство к Жанне Дюваль; этот нелюдим панически боялся одиночества, не выходил из дому без провожатых, грезил о домашнем очаге и семейной жизни; глашатай активности, сам он, страдал абулией и был совершенно не способен к усидчивому труду; раздавая направо и налево «приглашения к путешествию», призывая к странничеству, предаваясь мечтам о неведомых странах, он в течение полугода не мог решиться на поездку в Онфлер, а единственное путешествие, которое ему довелось совершить, показалось ему нескончаемой пыткой».

 

Эти особенности личности определили особенности его поэзии: расколотость, мечта о чем-то чистом, благодостойном, вспышки мрака и зла, извращенная чувствительность, исследование психики кошмара и ужаса.

 Его поэтический экзотизм, стремление к наркотикам, эротизм, крайний субъективизм, неограниченное поэтическое, порой болезненное воображение, культ тончайших переживаний и галлюцинирующих видений вылились в его поэтичекую философию – учение о  соответствиях:

 

Природа - строгий храм, где строй живых колонн

Порой чуть внятный звук украдкою уронит;

Лесами символов бредет, в их чащах тонет

Смущенный человек, их взглядом умилен.

Как эхо отзвуков в один аккорд неясный,

Где все едино, свет и ночи темнота,

Благоухания и звуки и цвета

В ней сочетаются в гармонии согласной.

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,

Как тело детское, высокий звук гобоя;

И есть торжественный, развратный аромат -

Слиянье ладана и амбры и бензоя:

В нем бесконечное доступно вдруг для нас,

В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!

Главное в учении о соответствии – это родство звуков, цветов, запахов между собой.  Аромат может быть торжественным и развратным одновременно. Все друг другу подобно. В мире Бодлера слова «аромат», «мысль», «мечта» и «тайна» у Бодлера являются синонимами:

Иль где-нибудь в углу, средь рухляди чердачной
В слежавшейся пыли находим мы невзрачный
Флакон из-под духов; он тускл, и пуст, и сух,
Но память в нем жива, жив отлетевший дух.
Минувшие мечты, восторги и обиды,
Мечты увядшие — слепые хризалиды...
(«Цветы Зла»: Флакон).
(Пер. А. Эфрон.)

Дурманящий ларец с секретными ключами,
Где ароматы, вина и ликер...
(«Цветы Зла»: Прекрасный корабль).
(Пер. Е. Крепковой.)

Томительный, как сожаленье…
Как тайна, сладкий, аромат
(«Цветы Зла»: Неудача).
(Пер. Эллиса.)

Мечты, восторги, обиды, духи, томление, воспоминания  - все это лес символов, в котором бродит сознание лирического героя. Бодлер – поэт осязания и обоняния. Мир «Цветов зла» -  это, с одной стороны, развратный, гниющий, умирающий мир дневного Парижа, которому чужда поэзия. Это мир, в котором «продается» «больная» муза, мир, полный предчувствий и сумерек, бездна, полна ужаса и боли, населенный «вампирами», «веселыми мертвецами», «змеями», «проститутками» и «убийцами». Это мир проклятого, отвергнутого поэта.   

·       

Картина Армана Рассенфосса "Бодлер и его муза"

 Этот мир противоположен Миру небесному, поэтическому- миру красоты (см. «Гимн красоте», «Красота»). Эти два мира, два полюса соединены в единое, амбивалентное оксюморонное, катастрофическое и спасающее, губящее и возрождающее одновременно бытие. Стихотворении «Похороны отверженного поэта» Бодлер пишет:

Когда в давящей тьме ночей,

Христа заветы исполняя,

Твой прах под грудою камней

Зароет в грязь душа святая,

Лишь хор стыдливых звезд сомкнет

Отягощенные ресницы -

Паук тенета развернет

Среди щелей твои гробницы,

Клубок змеенышей родить

Вползет змея, волк будет выть

Над головою нечестивой;

Твой гроб cберет ночных воров

И рой колдуний похотливый

С толпой развратных стариков

Художественное пространство этого стихотворения – это с одной стороны «давящая тьма ночей», полная пауков и змей, воров и «нечестивых волков», это -  «грязь», «гробница», смерть,»рой колдуний», «похоть», «разврат»; с другой – пространство «заветов Христа», Звезд», «святой души поэта».  Двуполюсность мироощущения Бодлера неоднократно фиксировалась им самим: "В любом человеке, в любую минуту уживаются два одновременных порыва - один к Богу, другой к Сатане. Обращение к Богу, или духовное начало, есть желание возвыситься, ступень за ступенью; обращение же к Сатане, или животное начало, - это блаженство нисхождения". Эта двуполюсность определяет, помимо прочего, и саму композицию "Цветов Зла", в первую очередь их основной части, которая называется "Сплин и идеал" и которая открывается тремя стихотворениями ("Благословение", "Альбатрос", "Воспарение"), где утверждается божественная природа человека, с наибольшей полнотой воплощенная в фигуре поэта, чей "трепетный дух" бежит от "земной болезнетворной гнили", дабы взмыть "ввысь" - в "сияющую даль", в "надзвездные таинственные сферы". Все дело, однако, в том, что Бодлер даже не пытается удержаться на этой высоте: от первой части "Сплина и идеала" к заключительной (все четыре "Сплина", "Наваждение", "Жажда небытия", "Алхимия страдания", "Ужасное соответствие", "Гэаутонтиморуменос", "Неотвратимое", "Часы") ведет ясно выраженная нисходящая линия. Если, к примеру, в стихотворении "Человек и море" утверждается симпатическое сродство между непроницаемой водной стихией и таинственной сокрытостью человеческого духа, то в сонете "Наваждение" это сродство отмечено уже не печатью любви, но печатью ненависти: "Будь проклят, Океан! Твой бунт, твои восстанья / Мой дух в себе обрел! И горький смех людей, / Поруганных людей, смех боли и рыданья / В безмерном слышится мне хохоте морей" (Пер. Л. Остроумова); если в "Воспарении" свободный дух "весело ныряет" в "безмерные глубины" мироздания или парит в "чистом эфире", то в "Жажде небытия" он добровольно устремляется в бездну ("Лавина, унеси меня скорей с собою!" - Пер. В. Шора); если, наконец, в "Соответствиях" природа уподобляется чудесному "храму", где тихонько перекликаются запахи, звуки и цвета, придавая мирозданию загадочно-манящий и вместе с тем немного пугающий смысл, то в "Ужасном соответствии" "согласие" между "грезами" человека и природными стихиями приобретает сугубо инфернальный характер: "Пускай, как траурные дроги, / Они влекутся в тот же ад, / В котором я погибнуть рад" (Пер. П. Антокольского). Силовая линия, проходящая сквозь "Цветы Зла", ведет не от "сплина" к "идеалу", а, наоборот, от "идеала" к "сплину", от Бога - к Сатане. Косиков в статье «Шарль Бодлер пишет: «Для Бодлера это движение  от Бога к Сатане принципиально обратимо. С его точки зрения, Сатане отнюдь не принадлежит последнее слово. Но вместе с тем оно не принадлежит и Богу. Вся суть именно в том, что в мире, который создал для себя Бодлер, такого - последнего - слова попросту не существует. Однажды он сформулировал свою жизненную дилемму: "Или стать христианином... или пустить себе пулю в лоб". Как мы могли убедиться, он не сделал ни того, ни другого, и причина, конечно, не столько в его слабоволии, сколько в стремлении сохранить и даже узаконить его: осудить и в то же время признать его право на существование. В этой двойственности весь Бодлер, в ней - ключ к его мироощущению и к его логике, которая подталкивает не к преодолению зла и не к тому, чтобы, махнув на все рукой, безвольно отдаться его стихии, но к тому, чтобы странным, на первый взгляд, образом установить тождество между злом и добром. В самом деле, если для христианского сознания зло онтологически представляет собой "умаление", "порчу" или "недостаток" добра (подобно тому как темнота есть недостаток света), то для Бодлера, скорее, оно оказывается специфической формой добра. Когда Бодлер заявляет, что Сатана - это "приемный отец" человечества, которое безжалостный Бог изгнал из земного рая, он вкладывает в эти слова сокровенный и чрезвычайно важный для него смысл».

Гойя «Сон разума рождает чудовищ»

То было только раз, моей руки несмело
      Коснулись вы, как в полусне
(Воспоминание в душе не потускнело,
      Оно лежит на самом дне.)

Тогда был поздний час. На чистом небосклоне
      Луна сверкала, как литье,
На дремлющий Париж, на крыши колоколен
      Рассыпав золото свое.

Казалось, город весь - дома и мостовые, -
      Был мертв. И люди все ушли.
Лишь кошки робкие, как будто часовые,
      Дозор на улицах несли.

Вдруг близость странная возникла между нами,
      Как лютик тонкий расцвела,
И вы, чьей красотой, чьей юностью, плечами
      Так восхищались зеркала,

Вы - светлый зов трубы, победно разносящий
      В лучах зари рожденье дня,
Вдруг нотой жалобной, нелепой, холодящей
      Обескуражили меня.

Та нота вырвалась, как из клетей подвала
      Вдруг вырывается урод,
Которого семья хранила и скрывала,
      Боясь людей, за годом год.

О бедный ангел мой, та нота горько пела:
      "Все на земле обман и ложь!
И в задушевности, подделанной умело,
      Один расчет ты узнаешь.

На сцене выступать, красиво улыбаться -
      Тяжелый и банальный труд.
А жизнь безжалостна... С утра уже толпятся
      Ростовщики - проценты ждут.

И нет совсем любви! Есть звук красивый, слово!
      Есть бессердечия гранит!
Мы - каждый за себя! Нет ничего святого!
      Продажен мир, юдоль обид!"

Смогу ли я забыть то страшное признанье,
      Всю эту исповедь души,
Огромную луну, и двух теней дрожанье,

Рисунок Бодлера